Юрий Давыдович Кац«В БОРЬБЕ ЗА ЖИЗНЬ ПРОЙДУТ ТВОИ ГОДА»

За время существования нашего Университета многие имена его сотрудников и выпускников стали настоящими легендами.
Одной из таких легенд по праву стал и Юрий Давыдович Кац, автор музыки гимна нашей альма-матер. Время летит неумолимо быстро, и вот уже у Юрия Давыдовича юбилей – 85 лет. Встретившись с ним, мы передали ему поздравительный адрес от нашего ректора академика РАН Сергея Анатольевича Лукьянова и букет красных гвоздик, которые он предпочитает всем остальным цветам. А интервью с Юрием Давыдовичем Кацем предлагаем вашему вниманию.

«Второй мед дал мне путевку в жизнь, причем обеспеченную путевку.
А обеспеченность была в моей подготовленности»

— Как получилось, что Вы выбрали именно врачебную специальность?
— Моя прапрабабушка и прабабушка были повитухами. А вот бабушка немного «подвела»: она стала профессиональной революционеркой, была близко знакома и дружила всю жизнь с Надеждой Константиновной Крупской. И в районной газете была размещена фотография, где она запечатлена с группой бойцов, уходящих на фронт, вместе с В.И. Лениным и Н.К. Крупской. Когда бабушка умерла, мы обнаружили у нее кобуру с браунингом «Товарищу Р.П. Фридман за храбрость от С.М. Кирова». Оказалось, что она у Кирова была комиссаром полка. И все ее документы и ордена позже мы передали в райком партии, так они с дедушкой, как ветераны партии, были персональными пенсионерами.
А вот мама у меня была, я считаю, великим врачом. Когда она окончила Второй мед, ее по распределению (а тогда оно было обязательным) направили на работу на Урал, в колонию для малолетних преступников. Но здесь она сразу поставила себя очень «жестко», и со временем отношение к ней стало очень уважительное. Жила она в городе Свердловске, где и познакомилась с папой, который был сталеваром, бригадиром литейщиков. И когда пришло время рожать, мама поехала временно «на роды в Москву к своей маме под крыло». Через две недели папа забрал нас к себе домой в Свердловск.
С начала войны отец и мама ушли на фронт. Мама работала хирургом в полевом госпитале, а в 1942 году ее демобилизовали, и она стала работать педиатром в Свердловске. Там они неожиданно снова встретились и подружились со своей коллегой по группе Н.И. Нисевич, которая проходила в эвакуации клиническую ординатуру по педиатрии. Но вскоре маму неожиданно по рекомендации руководства и партийной организации клиники направили во вновь организованный специальный санаторий для срочной медицинской помощи детям-сиротам из блокадного Ленинграда. Все они были с тяжелейшей дистрофией, из которой их не удавалось вывести. Любое увеличение рациона приводило к «завороту кишок» и летальному исходу. Времени на раскачку не было. Она сразу вспомнила один из методов выведения из длительного голодания детей-дистрофиков Герасима Борисовича Гецова — «Г. Б. рекомендует». Суть метода была в постепенном нарастании концентрации белка в даваемой порции блюда. Сначала давался мясной бульон, затем в него добавляли мясной фарш, после — фарш, разбавленный бульоном, и, наконец, бульон с мясом.
Разумеется, дети получали каши и даже овощи, но вопрос стоял о белке. И в итоге дети начали переносить мясо. Это была победа, и ни одного летального исхода. К сожалению, я не помню, сколько детей прошло через ее санаторий.
В конце 1943 года отозвали с фронта моего отца. Нужна была броня для танков, а женщины не могли физически заменить сталеваров. А вскоре отпустили домой и маму. (Штат санатория был укреплен четырьмя врачами.)
В 1955 году, после смерти дедушки и папы, мы переехали в Москву, где я очень удачно попал в очень хорошую школу. Там были просто замечательные учителя, но и уровень одноклассников был весьма высок. Многие носили громкие фамилии, кто-то занимался с репетиторами, а некоторые посещали студенческие научные общества. Как говорится, «куда уж нам уж». Но ничего, подтянулся. Старался, учителя заполнили пробелы — вышел на общий средний уровень. Очень повлияли на меня экскурсии по профориентации на заводы столицы и замечательные лекции на ВДНХ, в МГУ.
Окончив школу, я пошел работать на Завод имени Лихачёва, где мне очень понравилось на экскурсии. Мама предлагала мне пойти в медицинский институт, но я ей отвечал: «Да чего я там забыл!»

Через год меня призвали в армию, и три года я служил на ракетном полигоне под Сталинградом, в Капустином Яре.
Здесь-то и родилось у меня желание пойти в медицину. И вот почему. В нашем гарнизоне на берегу реки Ахтубы во время эпидемии был организован дизентерийный карантин. Попав туда, я сначала «покорил» медсестер своими песнями под гитару, потом начал помогать медицинскому персоналу делать выборку из историй болезни. Потом мне начали доверять делать уколы: вначале внутримышечные, а затем внутривенные. Среди солдат прошла молва, что «этот курчавый совсем не больно колет». В любую вену мне удавалось попадать очень легко. И начальник карантина, подполковник медицинской службы, мне сказал: «Тебе надо быть врачом. При всех твоих талантах ты больше всего проявишься как врач». И как-то мне всё это запало, я вспомнил рассказы мамы, как она спасала ленинградских детей.
После армии я сразу пошел поступать во Второй мед. Мама сказала, что лучше Второго меда нет института. Поступать я пришел в военной форме, и ко мне отнеслись очень благос­клонно.

— Какими первыми были впечатления от института?

— На младших курсах я был очень увлечен учебой. Больше всего мне понравилось отношение к студентам. Преподаватели старались максимально передать то, чем они сами владеют, и вывести на понимание. Особенно нам запомнились кафедры анатомии и гистологии, а на втором курсе — кафедра физиологии, особенно профессор Г.И. Косицкий — человек с огромным кругозором и уникальной способностью доступно донести сложные вещи и заразить энтузиазмом возможности познания неизведанного.

Мне очень понравилось, что любой студент мог прийти на заседание Ученого совета, на любую лекцию любого курса и к любому преподавателю, на факультативные курсы во второй аудитории. Позже я сильно увлекся детской хирургией, но тем не менее я не пропустил ни одной лекции ни по одному предмету, продолжал посещать заседания Ученого совета, зная, к кому иду, чтобы именно его послушать. Чтобы всё успеть, мне пришлось здорово организоваться. Для этого у меня был написан не режим дня, а режим недели, где каждому предмету и проблеме было отведено реальное «окно», если я в него не вписываюсь и захватываю чье-то место, то мне понятно, «кому я должен и за счет кого возвращу долг». Долги я возвращал всегда. Правда, чаще за счет своих удовольствий.
Кстати, когда 1 сентября я пошел на второй курс, мою маму, как опытного организатора в педиатрии, Министерство здравоохранения направило на целину ликвидировать вспышку токсической диспепсии у грудничков — детей целинников. Надо сказать, что встреча огромной массы людей в одном месте привела к демографическому взрыву, к которому ЦК ВЛКСМ и местные власти не были готовы. В течение двух недель эпидемия была предотвращена, и мама вернулась домой с почетной грамотой ЦК ВЛКСМ.
На старших курсах после каждого цикла у каждого студента появлялось ощущение, что он может работать врачом, а также желание работать врачом, что он уже знает, чему следует научиться. Когда мы проходили практику на четвертом курсе в поселке Рассказово Тамбовской области, мы пришли и начали сразу работать. Я, например, после родов спокойно зашивал послойно разрывы, удивляя местных врачей такой высококачественной подготовкой студентов в институте. Почти все из нас уже тогда чувствовали себя подготовленными к нашей профессии. И то, что наш Второй мед признали медицинским институтом в Союзе, я считаю заслугой и ректора, и профессорско-преподавательского состава, и традиций клинических кафедр института. А мы потом уже, став врачами, начинали вспоминать, что нам это всё и на гистологии говорили, и на этом предмете говорили, и на том. И мы уже знали, куда можно обратиться, какой учебник открыть. Этим я хочу сказать, что не было у нас в обучении лишних кафедр, как казалось иногда некоторым. Ненужный предмет — это предмет, который плохо преподан. И всё, что нам в институте дали, абсолютно всё, мне пригодилось.
В наше время, особенно при Ю.М. Лопухине, студенты были достаточно боевые, достаточно активные. И так нас воспитывали, чтобы мы активно вмешивались в жизнь, не тушевались и в то же время были профессионально состоятельны. Если ты открыл рот, значит, что-то должен доказать и что-то сделать. И мы доказывали и делали. И поэтому я считаю, что наш институт был действительно лучшим медицинским институтом в Советском Союзе.
— Гимн как раз и был написан в студенческие годы?
— Да. Было немного обидно, что у Первого меда гимн есть, а у нас нет. И тогда общественные организации института объявили конкурс. Заявок поступило очень много, но из всех представленных вариантов выбрали наш с Игорем Спиридоновым. Из нашего ансамбля «Камертон» я сделал группу, которая представила гимн Ученому совету. А исполнил его первым Саша Румянцев. У него был прекрасный голос, потрясающий лирический баритон. На его голос я как раз и ориентировался. Ученому совету гимн понравился, и спеть его пришлось дважды. А вот когда надо было гимн «залитовать» (а это была целая проблема), кто-то договорился об этом, и меня заместитель министра культуры Стриганов привел к министру Фурцевой.
Екатерина Алексеевна попросила меня исполнить гимн, а потом задала несколько вопросов по тексту. Я, уже немного осмелев, ответил на них и ожидал решения. И тогда она отправила меня к самому Эдди Рознеру. Когда была готова аранжировка, Рознер пригласил меня послушать солиста, который должен был исполнить гимн. Надо сказать, что солист был не в форме, да и он совсем был не в теме «после вчерашнего». Не успел солист пропеть первые фразы, как Эдди Игнатьевич замахал руками, сказал, что так студенческие песни не поют: «Ну-ка, Юронька, покажи ему, как это делается!» Я взял микрофон.

Первый раз в жизни (и сразу во Всесоюзной студии звукозаписи!) спел. Еще дубль... Кто-то из трубачей сфальшивил. Еще дубль... Прослушивание! И зазвучало. Я не поверил, что это моя музыка и что это я пою... Вот так вышла первая пластинка для выпускников института «В добрый путь» с напутствиями ведущих академиков и профессоров и с гимном.
Секретарь нашей парторганизации сказал мне, что гимн — это не очень хорошо, надо быть скромнее, ведь это студенческая песня. Я спросил: «А почему у Первого меда — гимн, а у нас студенческая песня?» «Ну, это как-то так получилось», — услышал я в ответ. Я говорю: «Я не со всем согласен. И потом, вы знаете, я разговаривал с Фурцевой и представил это как гимн. И она восприняла это правильно. Сказала: «Гимн есть гимн». Он поморщился, но ничего уже мне не мог сказать. И вначале они всё-таки решили сделать по-своему и не будоражить «верхи» («Есть мнение!»), и песня считалась как студенческая.
От авторов: «Мы долго беседовали с Ю.Д. Кацем о его работе врачом в студенческих строительных отрядах, движении “Студенты — народному здравоохранению”, его изобретениях и местах профессиональной деятельности. И в конце встречи мы задали ему три вопроса».
— Юрий Давыдович, а что Вам дал Второй мед?
— Путевку в жизнь, причем обеспеченную путевку. А обеспеченность была в моей подготовленности. Это если коротко.
— А что Вы бы пожелали нынешним студентам?
— Старайтесь как можно быстрее приблизиться к практике. Чтобы все знания,