Иван Геннадьевич Гордеев «НИ РАЗУ НЕ ПОЖАЛЕЛ О СВОЕМ ВЫБОРЕ»

Иван Геннадьевич Гордеев — доктор медицинских наук, профессор, заведующий кафедрой госпитальной терапии имени академика П.Е. Лукомского Института клинической медицины РНИМУ им. Н.И. Пирогова Минздрава России, заместитель директора Института клинической медицины, по совместительству заведующий отделом организации и проведения клинических исследований Центра клинических исследований Городской клинической больницы № 15 имени О.М. Филатова Департамента здравоохранения города Москвы. Иван Геннадьевич рассказал «Университетской газете» о том, кто повлиял на его выбор профессии, почему он верит в силу случая, а также о своей основной миссии — подготовке квалифицированных докторов.

«Любая кафедра — коллектив, который требует постоянного внимания и твоего участия.»

— Иван Геннадьевич, а когда Вы решили стать врачом?

— У меня родители — врачи. Наверное, еще в те годы, когда учился в девятом и десятом классах, я стал задумываться о том, что мне было бы интересно пойти по стопам родителей. И мама, и папа окончили Второй медицинский институт. Оба были педиатрами всю свою жизнь. И это, наверное, предопределило мою судьбу в дальнейшем. Во-первых, то, что я стану врачом, во-вторых, то, что я не хочу быть педиатром. В возрасте 15–16 лет я постоянно слышал родительские рассказы о болеющих детях, иногда погибающих... И понимал, что психологически мне с маленькими детьми будет очень сложно работать. И уж если идти в медицину, то ко взрослым людям. Мне казалось тогда, что болезнь не должна вызывать таких ярких эмоций у врача. Ведь всё-таки то, что он ощущает, когда видит страдания взрослого пациента или маленького ребенка, — это совершенно разные эмоции.

— Вы целенаправленно сразу выбрали институт, в который пошли?
— Тут более «хитрая» история. У меня в ноябре день рождения, из-за этого я пошел в школу с шести лет. И у меня был целый год, когда я мог без армии подумать о том, в какой из медицинских вузов идти, и целенаправленно готовиться. Год я занимался физикой, химией и биологией. А еще практически сразу после школы работал сначала санитаром, а потом медбратом в Бакулевском институте сердечно-сосудистой хирургии. Прямо в оперблоке. В операционных я отвечал за чистоту и помогал хирургам готовиться к операциям — завязывал им маски, хирургические халаты. Я там застал таких звезд мировой кардиохирургии! Владимир Иванович Бураковский тогда был директором института, Лео Антонович Бокерия — замдиректора института по науке. На сегодняшний день, наверное, это самый известный кардиохирург в Российской Федерации. И когда я спрашивал у людей, куда бы мне могли подписать характеристику, мне тогда сказали, что во Второй мед будет лучше всего. Не знаю, почему так, но тогда, наверное, определилось, в какой вуз всё-таки мне идти, потому что родители, насколько я помню, не очень хотели, чтобы я шел во Второй. Они были правильного воспитания и считали, что это семейственность, проторенная дорожка. Но так как мне Лео Анатольевич Бокерия, у которого я работал в операционной, с удовольствием подписал характеристику во Второй медицинский институт, туда я и понес документы.

И ни разу не пожалел о своем выборе, потому что считаю, что всё, что случилось со мной, несмотря на то что это были практически девяностые, было прекрасным. Обучение, практика, работа — всё было очень интересно.

— Чем особенно запомнился период учебы?
— Я был совершенно ошарашен, когда всех студентов после первого семестра, в зимние каникулы, практически насильно отправили в комплекс «Конаково», где до сих пор находится база отдыха нашего Университета. Сейчас это назвали бы модным словом «реабилитация», тогда не помню, как это называлось. Суть была в том, что все понимали: вчерашним школьникам прийти учиться в медицинский институт настолько сложно, что для того, чтобы избежать психологической перегрузки, всех вывозили в этот институтский лагерь. И мы проводили две недели на свежем воздухе, отдыхая и хулиганя. Это была грандиозная идея, которая мне очень помогла перестроиться. Хотя учеба давалась достаточно легко. Я учился в такой группе, где все очень ревностно относились к процессу. Когда кто-то уже сдавал зачет, коллоквиум или экзамен, на следующий день уже вся наша группа сдавала то же самое. У нас никогда не было отстающих, которые где-то что-то не сдавали. И я хорошо, считаю, учился, даже умудрялся совмещать учебу с туристическими историями, походами, спортом. Я и сегодня всем этим увлекаюсь. Мне мои молодые сотрудники на день рождения подарили худи, где на спине написано: «Профессор Гордеев», а спереди картинка — фонендоскоп в виде кардиограммы лежит, то есть прямо так, с зубцами. И картинки еще: где-то я играю в баскетбол, пою песни под гитару возле костра, охочусь, катаюсь на лыжах. В моей жизни точно есть такое событие, которое очень малодоступно для большинства наших с вами соотечественников. Я четыре раза участвовал со своими друзьями-врачами (нас называют «команда врачей») в «Экспедиции-Трофи» — мероприятии, которое проходило в соревновательном режиме. Это была гонка из Мурманска во Владивосток. Надо было проехать 17 000 километров с культурной навигацией — в режиме, когда тебе нужно что-то искать. Были разные темы: год памятников, год родников России. Кроме этого, я играл за институт в баскетбол. Мы играли, было время, даже в студенческой лиге. Эту любовь к спорту я до сих пор сохранил. Играю в баскетбол, в том числе с выпускниками. Как-то видел интервью с Андреем Аркадьевичем Шмиловичем (по-моему, в «Университетской газете»), где он рассказывал об этом. Мы с ним играли в одной команде, да и сейчас часто встречаемся на баскетбольной площадке.

— Ну а какие впечатления Вы получали именно в процессе учебы? Были какие-то моменты, которые сыграли важную роль в Вашей жизни?
— Очень много было людей, которые в моей жизни сыграли определенную роль. Вот я всем студентам рассказываю историю о том, как меня в свое время поразила кафедра судебной медицины. Поразила особым отношением к студентам, которым давался выбор. Он был следующим: «Вы можете учиться, а можете и не учиться. Но мы очень строго с вас спросим на экзамене. Не будем вас специально заваливать, пытаться поставить плохую оценку, если вы плохо к нам ходили. Всё просто: если вы плохо ходили, то не получили того объема материала, который необходим для того, чтобы сдать зачетный экзамен». И я помню, как это хорошо работало.
А наиболее яркие впечатления у меня от той кафедры, куда я в конечном итоге пошел работать. Я помню, как мой преподаватель на шестом курсе — заведующая учебной частью кафедры доцент Наталья Николаевна Теплова — меня практически за руку отвела к заведующему кафедрой профессору Виктору Алексеевичу Люсову. Наталья Николаевна много лет работает в нашем Университете, защищала кандидатскую диссертацию у академика П.Е. Лукомского, чьим именем названа наша кафедра. Когда мы учились на шестом курсе, она меня спросила о том, куда я собираюсь пойти работать. Я ответил, что не хочу быть хирургом и, может быть, пойду в терапию. Она сказала Виктору Алексеевичу: «Вот мальчик, шестой курс, мама и папа — врачи, хочет к нам на кафедру». Он на меня посмотрел и сказал, что может попробовать взять в ординатуру. Это было очень яркое событие в моей жизни, которое предопределило всю мою профессиональную медицинскую историю в последующем.

Не будем вас специально заваливать, пытаться поставить плохую оценку, если вы плохо к нам ходили. Всё просто: если вы плохо ходили, то не получили того объема материала, который необходим для того, чтобы сдать зачетный экзамен.

— Вам часто везло?
— Знаете, что такое случай? Мне каким-то образом постоянно везло. На экзаменах, на зачетах. Вот на экзамене по патологической анатомии (это очень серьезный предмет) завкафедрой был Олег Дмитриевич Мишнев. Он был деканом факультета, очень строгим, но справедливым. Экзамен состоял из нескольких частей. Первый этап — практическая часть: там нужно было по стеклам определить, какие нарушения есть в тканях. Я на это ответил. Была и устная часть. Мы шли со старшим преподавателем определять макропрепараты. В больших банках находились органы, и надо было определить, что за орган такой и какая в нем патология. Всё было очень серьезно. Сидит моя одногруппница, отвечает на вопрос. Рядом стоят банки, и в них плавают какие-то органы в формалине. Олег Дмитриевич мне пододвигает самую большую банку и говорит: «Что здесь?» А я понимаю, что там настолько большой кусок плоти находится, что, скорее всего, ничем другим, кроме печени, с таким размером быть не может. Я уже собираюсь сказать, что это цирроз печени. Ну что еще может быть таким большим и бугристым?! Он меня останавливает, предоставляет право ответить моей одногруппнице на заданный вопрос. От волнения я начинаю вертеть эту банку, поворачивать по кругу. И в конечном итоге вижу, что это совсем не печень, а грудь — большая молочная железа. Когда моя коллега закончила отвечать, я гордо заявил, что это рак молочной железы, и получил пятерку. Так я понял, что какие-то миллисекунды иногда могут помочь тебе в сложной ситуации.
Но вот могу рассказать, как я получил одну из нескольких троек за время своей учебы. Я ходил на все занятия по патологической физиологии, и некоторые мои знакомые ребята, у которых родители каким-то образом имели отношение к Университету, мне совершенно спокойно сказали: «Гордеев, у тебя точно автомат, пятерка, потому что ты все занятия посетил, все пятерки получил. И даже не волнуйся: ты только придешь в день экзамена, получишь пятерку в зачетную книжку». Я, привыкший всегда доверять людям, пришел на экзамен в совершенно неподходящем и расслабленном виде — не как студент. Просто шел проставить оценку в зачетке. Встречаю своего преподавателя, она на меня смотрит и говорит: «А что же ты в таком виде?» Отвечаю ей: «Я на дежурство еду, поставьте мне автомат». «Какой тебе автомат, Гордеев? Ты так себя ведешь, шумишь на занятиях, болтаешь. Какой же тебе автомат?» — услышал я в ответ. У меня было обостренное чувство справедливости, я начал возражать, что не за поведение же ставят автомат, а за знания. И она говорит: «Нет, иди сдавай экзамен». Представляете ощущение студента (по-моему, это был второй или третий курс), когда он вообще не залезал в учебник перед экзаменом! Я что-то пытался ответить. Конечно, всё это было не очень убедительно. Преподаватель говорит, что мой ответ между тройкой и четверкой. А я шел за пятеркой. Настаиваю на дополнительном вопросе. Педагог мне дает какую-то пленку и предлагает рассказать, что я на ней вижу. А дальше происходит, как изображено на карикатурах, где обезьяна читает газету. Я так повернул ее, сяк повернул. Знал, что должны быть зубцы, но не понимал, где они. Спрашиваю: «А точно это кардиограмма? Очень похоже на энцефалограмму, когда всё вразнобой». «Да нет, кардиограмма», — отвечает преподаватель. И тогда я сдаюсь и говорю: «Ставьте мне тройку, но скажите, что это». И она мне объясняет, что это мерцательная аритмия, когда сердце сокращается неритмично, достаточно хаотично, комплексы могут быть то широкие, то узкие. Я на всю жизнь запомнил это. И теперь всегда осекаю себя, когда я студентам долго и нудно объясняю, как выглядит мерцательная аритмия, а на следующий день они ничего толком не отвечают. Говорю себе: «Что ты нес на том экзамене по патологической физиологии? Да, приходится заново всё разжевывать много раз. Не ругайся, лучше еще раз объясни».

— Почему Вашей специализацией стала кардиология?
— Кардиология, терапия. Это пошло, наверное, с Бакулевского института, когда я видел там, что очень много жизней спасается. Молодых, детей маленьких... Тогда я понял, что мне интересна кардиология и не интересна кардиохирургия. В то время технологии были таковы, что некоторые операции, особенно на аорте, могли длиться 14—16 часов. Я наблюдал эту картину, когда мне было 20 лет, а, например, хирургу — 35 лет. То есть между нами была пропасть. Мне казалось, что он совсем взрослый дядька. Так вот, этот взрослый дядька приходил в полвосьмого в операционную и уходил из нее в 12 часов ночи. Ничего не ел. Пил воду из трубочки, я ему давал. При этом оперирующий хирург — профессор, академик, который делал основной этап операции, занимавший обычно час-полтора. Он приходил, быстренько оперировал и уходил. И вот я понимал, что я как минимум до 35 лет (то есть еще 15 лет своей жизни) буду по 12–16 часов стоять у стола и по большому счету не делать операцию, а делать какие-то предварительные предоперационные и послеоперационные вещи. Мне казалось, что это адски тяжело. Я понял, что кардиохирургия мне интересна, но не с точки зрения, чтобы я в ней работал. А вот разные разные сердечные болезни, в которых нужно копаться, разбираться, почему и что происходит, — это мое. И очень удачно еще сложилось, когда Наталья Николаевна Теплова предложила мне прийти на кафедру. Конечно, я знал, что в то время Виктор Алексеевич Люсов был очень известным кардиологом. Я всю жизнь благодарен Наталье Николаевне за ее предложение и дальнейшую помощь. Виктор Алексеевич Люсов стал самым главным человеком, который определил мою профессиональную

жизнь. Я в 24 года попал к нему на кафедру, где потом бок о бок работал под его руководством до 2011 года. Это был непередаваемый опыт. Я очень много где побывал с Виктором Алексеевичем. На различные кардиологические конференции он брал с собой определенную команду, в которую я тоже входил. В 1995 году я пришел на кафедру в качестве ординатора. Это не должность, а ступень обучения ординатора. Потом он предложил мне поработать на кафедре ассистентом, взяв обещание, что я в течение двух лет выйду на защиту диссертации. Я такие обязательства взял, выполнил их, а потом уже оказался на кафедре: сначала в должности ассистента, потом — доцента, затем — профессора. Очень ему благодарен за всё, что умею, за то, что есть у меня в жизни. И вот я понимал, что я как минимум до 35 лет буду по 12–16 часов стоять у стола. Мне казалось, что это адски тяжело. Я понял, что кардиохирургия мне интересна, но не с точки зрения, чтобы я в ней работал.

— Можете рассказать о каких-то случаях из Вашей практики, которые особенно запомнились?
— К сожалению, могу привести немножко негативный пример. Это было в самом начале ординатуры. Я был совсем молодым специалистом, работал с более старшим доктором. К нам привезли мужчину в возрасте 58 лет. И мы всё думали, что у него инфаркт миокарда не очень опасный, небольшой локализации, небольших размеров. В общем, все прогнозы были достаточно удовлетворительными, а он внезапно погибает, и оказывается, что у него было расслоение аорты. Вот я помню, что этот случай очень долго разбирали. Я на всю жизнь запомнил, что такое ошибочный диагноз и как может одна болезнь маскироваться под другую и приводить к очень печальным последствиям.
По поводу спасенных жизней... Вы знаете, я первые лет семь после института работал на кафедре, дежурил в отделении кардиореанимации. А это такой бесконечный водоворот спасенных жизней. Отдельной истории у меня, наверное, нет. Я многих пациентов помню. Надеюсь, многие пациенты помнят и меня.
Наверное, у терапевтов историй про какого-то конкретно спасенного пациента меньше, чем у хирургов, потому что хирурги могут сделать уникальную, очень сложную операцию, а у терапевтов всё-таки больше рутинная работа. Да и сложно запомнить, когда много людей постоянно через тебя проходит.

— Зато терапевт может поставить диагноз...
— Да. И это может быть очень редкий диагноз. Обычно это происходит в команде, когда несколько специалистов могут посмотреть (и не один раз) на одного и того же пациента, и перебирая разные варианты, найти ту болезнь, которую нужно лечить. Очень важно понять, что нужно лечить. Симптоматическое лечение, конечно, тоже важно для облегчения симптомов, но если мы не знаем, что лечим, то, скорее всего, и никогда не вылечим.

— Расскажите о Вашей педагогической деятельности.
— Вначале, первые 15–20 лет, это занимало основное время деятельности. Преподаватель медицинского вуза — прежде всего педагог, а уже потом врач. Если кто-то со мной захочет поспорить, я готов с ним это обсудить, но, конечно, педагогическая деятельность занимает основное место в нашей работе. Это и семинарские занятия, и лекции, и клинические разборы, и большое количество технологий для обучения студентов. Наша основная миссия — подготовить квалифицированного доктора, который может выйти из Университета и начать помогать уже людям лечить их болезни.

— Чем сегодня Вы как врач и руководитель занимаетесь в больнице?
— Я заведую отделом организации и проведения клинических исследований в 15-й городской больнице. Это очень большой многопрофильный стационар, где представлены практически все направления медицины, за редким исключением. Это большая научная база. Мы проводим много клинических исследований лекарственных препаратов и различных медицинских изделий. Это всё требует определенного регламента. Мы занимаемся непосредственно организацией и проведением этих исследований по очень разным направлениям. Кстати, во время ковида мы долгое время были не только самым крупным стационаром в мире, но, наверное, одним из самых крупных исследовательских центров. В больнице за полтора года пандемии COVID-19 было проведено 24 больших исследования, в том числе международных. И общее количество пациентов, которых мы включили и в клинические исследования, и в научно-исследовательскую работу, составило около тысячи человек. Это колоссальная цифра, особенно в тех условиях, в которых мы работали. Это же очень большой объем информации, который надо было зафиксировать, обработать и проанализировать.

— А в качестве руководителя кафедры?
— Любая кафедра (даже не очень большая) — коллектив, который требует постоянного внимания и твоего участия. Это организация учебного процесса таким образом, чтобы студентам было интересно и поучительно, а преподавателям — удобно и комфортно. Думаю, любой заведующий кафедрой нашего Университета понимает, что я имею в виду. Мы работаем на базе одного из самых лучших многопрофильных стационаров Москвы, и конечно, мы давно чувствуем себя одним коллективом с нашими коллегами из больницы. То, что просит больница, мы стараемся как кафедра ей предоставить. Это и разнообразные консилиумы, и консультации, и описание интересных клинических случаев. Работаем в единой команде.

— Ваши ближайшие планы?
— У нас в Университете в этом году проходит реорганизация — когда факультеты были реорганизованы в различные отдельные институты и направления. Их достаточно много. Я работаю в Институте клинической медицины, куда входят все терапевтические кафедры. Есть Институт хирургии, Институт непрерывного образования и профессионального развития. Идея состоит в том, чтобы кафедры, которые работают в одном направлении, свести в одну единую команду. Это должно помочь реализовывать смелые идеи и ставить более амбициозные цели в работе. И так как этот процесс начался всего несколько лет назад, у нас достаточно большие планы именно по терапевтическим направлениям. Это сложная работа по реорганизации нужна и для того, чтобы улучшить подготовку выпускников, которые выходят из нашего Университета, и для того, чтобы повысить взаимодействие между кафедрами и клиниками всех уровней.

Записала Татьяна Яковлева.